Виды доброты

«Виды доброты»: три истории о власти, зависимости и добровольном подчинении

Йоргос Лантимос давно закрепил за собой репутацию одного из самых узнаваемых режиссёров современности. Даже после международного успеха «Фаворитки» и «Бедных-несчастных» он не стал сглаживать углы ради широкой аудитории. Напротив, «Виды доброты» подтверждают, что автор по-прежнему предпочитает тревожный абсурд, эмоциональную отстранённость и ситуации, в которых зрителю неуютно смеяться — но не смеяться невозможно.

Картина состоит из трёх самостоятельных новелл, связанных не сюжетом, а общими мотивами. Каждая из них рассказывает о людях, чья жизнь строится на подчинении, насилии, страхе потерять чужое одобрение и болезненной потребности принадлежать кому-то.

В первой истории офисный работник Роберт уже много лет существует по инструкциям своего начальника Рэймонда. Тот контролирует всё: рацион, досуг, интимную жизнь, распорядок дня и даже выбор книг. Взамен Роберт получает деньги, комфорт и иллюзию стабильности. Но очередное распоряжение босса оказывается настолько опасным, что привычный механизм послушания начинает давать сбой.

Во второй части полицейский Дэниэл встречает жену Лиз, пропавшую во время морской экспедиции. Казалось бы, чудесное спасение должно вернуть семье счастье, однако мужчина быстро убеждается, что перед ним будто бы другой человек. Его подозрения постепенно превращаются в навязчивую идею, а семейная драма — в сюрреалистический кошмар.

Финальная новелла посвящена Эмили и Эндрю, участникам закрытой духовной общины. Их жизнь подчинена строгим правилам, странным ритуалам и поиску женщины, способной возвращать мёртвых к жизни. За обещаниями очищения и избранности скрывается очередная система подавления личности, в которой вера становится удобной формой контроля.

Несмотря на разницу в жанровых интонациях, все три сюжета говорят об одном: человек может принять жестокость за заботу, унижение — за доказательство любви, а лишение свободы — за необходимое условие собственного счастья. Само название фильма звучит как издевательская формулировка. Доброта у Лантимоса почти всегда оказывается двусмысленной: один персонаж искренне считает себя благодетелем, тогда как другой вынужден расплачиваться за эту «заботу» телом, психикой и остатками достоинства.

Самой выразительной выглядит первая история — наиболее сатирическая, смешная и одновременно болезненная. В ней особенно точно работает фирменный метод режиссёра: чем абсурднее выглядят отношения между героями, тем легче узнать в них реальные механизмы власти. Вторая новелла более прямолинейно обращается к теме недоверия и разрушительной ревности, а третья уходит в область религиозной аллегории и телесного, почти ритуального ужаса.

После нарядной театральности «Фаворитки» и визуального размаха «Бедных-несчастных» Лантимос вновь приближается к холодной жестокости ранних работ — прежде всего к «Клыку» и «Убийству священного оленя». Здесь почти нет эмоциональной разрядки, естественных реакций или привычной психологической достоверности. Герои говорят и действуют так, словно давно разучились быть людьми в нормальном смысле слова. Именно эта искусственность создаёт особую тревожную атмосферу: фильм кажется одновременно смешным, безжизненным и пугающе узнаваемым.

Отдельного внимания заслуживает актёрский ансамбль. Эмма Стоун, Уиллем Дефо, Маргарет Куолли, Хонг Чау и Джесси Племонс играют сразу несколько совершенно разных персонажей, и такое распределение ролей становится одним из главных достоинств антологии. Каждый получает возможность показать иной диапазон — от беспомощности до холодной жестокости, от комического абсурда до почти трагического надрыва.

Особенно впечатляет Джесси Племонс. В разных эпизодах он меняется до неузнаваемости: где-то вызывает жалость, где-то кажется нелепым, затем становится пугающим, властным или болезненно зависимым. Его герои не выглядят вариациями одного образа — это три разных человека, объединённых лишь общей атмосферой мира Лантимоса.

«Виды доброты» — фильм не для комфортного просмотра и не для тех, кто ждёт от режиссёра лёгкой провокации. Это мрачная, язвительная и намеренно неудобная антология о людях, которые боятся свободы сильнее, чем насилия. Лантимос вновь не даёт зрителю однозначных ответов, но заставляет задуматься, насколько часто за красивыми словами о любви, заботе и верности скрывается желание полностью распоряжаться чужой жизнью.

8 из 10

«Виды доброты» — возвращение Йоргоса Лантимоса к своим истокам, но в несколько необычном формате киноальманаха из трёх разрозненных историй. В каждой из них режиссёр с привычной холодной иронией, абсурдным юмором и намеренной эмоциональной дистанцией рассуждает о природе жестокости, власти и синдроме жертвы в современном обществе.

Лантимос вновь создаёт мир, в котором люди подчиняются странным правилам, добровольно отказываются от собственной воли и оказываются втянутыми в разрушительные отношения. Его герои одновременно вызывают сочувствие и отторжение: они страдают от чужого контроля, но нередко сами ищут того, кто будет управлять ими, наказывать их или определять смысл их существования.

Три новеллы не складываются в единый сюжет, однако объединены общими мотивами зависимости, насилия, одиночества и потребности быть нужным — даже ценой унижения. Здесь жестокость редко бывает однозначной: агрессор и жертва постоянно меняются местами, а стремление к свободе оказывается куда страшнее привычного подчинения.

Если предыдущие работы режиссёра вам понравились, пройти мимо этой картины будет почти преступлением. «Виды доброты» — не самый простой и не самый комфортный фильм Лантимоса, но именно поэтому он так хорошо запоминается.

Не свобода, а потребность в наказании

«Виды доброты» выглядят возвращением Йоргоса Лантимоса к его ранней, наиболее беспощадной интонации. После сравнительно доступных — по меркам режиссёра — «Фаворитки», «Бедных-несчастных» и «Убийства священного оленя» он вновь собирает мир, где люди разговаривают заученными фразами, подчиняются нелепым правилам и причиняют друг другу боль с почти деловой невозмутимостью. В этом смысле фильм родственен «Клыку», «Альпам» и «Лобстеру»: абсурд здесь не самоцель, а способ сделать привычное социальное насилие предельно заметным.

Уже во вступлении звучит Sweet Dreams (Are Made of This) группы Eurythmics — песня о людях, которые хотят использовать других, быть использованными, причинять унижение или становиться его объектом. Эта формула оказывается ключом ко всем трём новеллам. Лантимоса интересует не столько конфликт жертвы и агрессора, сколько странное взаимное притяжение между теми, кто распоряжается чужой жизнью, и теми, кто готов отдать свою волю в чужие руки.

Первая история начинается как гротеск о корпоративной тирании. Герой Джесси Племонса живёт по указаниям своего начальника: тот регулирует его питание, сексуальную жизнь, распорядок, работу и даже личные решения. Однако фильм не сводится к простому разоблачению властного манипулятора. Когда персонажу предоставляют возможность действовать самостоятельно, свобода не приносит ему облегчения. Он оказывается человеком, который не умеет существовать без приказа. И потому постепенно становится ясно: трагедия здесь заключается не только в насилии начальника, но и в почти болезненном желании подчинённого вновь обрести хозяина.

Вторая новелла использует фабулу о возвращении жены, которую муж отказывается считать настоящей. Можно было бы увидеть в этом историю ревности, паранойи или домашнего насилия, но Лантимос усложняет её до почти кошмарной сказки. Каннибализм, подмена личности, сон о мире, где собаки заняли место людей, — все эти детали лишают зрителя устойчивой точки зрения. Невозможно до конца сказать, кто здесь безумен, кто лжёт и где проходит граница между реальностью и фантазией. Но именно в этой неопределённости возникает главная мысль: насилие легко оправдывает себя, если человек уверен, что рядом с ним уже не тот, кого он любил.

Третья часть переносит действие в сектантскую среду, где обещание духовной чистоты сочетается с тотальным контролем над телом и чувствами. На фоне этой общины даже внешне благополучный семейный союз приобретает зловещие черты. Лантимос намеренно перемешивает привычные моральные категории: открытые отношения, религиозный ритуал, семейная забота и сексуальное принуждение существуют здесь рядом, не позволяя зрителю найти простой и безопасный вариант «нормальности».

Эмма Стоун играет героиню, готовую вынести почти любое унижение ради принадлежности к группе и надежды на избранность. Её финальный танец — не освобождение и не триумф. Это скорее физический срыв: отчаянная попытка вытеснить из тела страх, вину и накопившуюся ярость. Подобные сцены составляют нерв фильма. Герои не всегда направляют агрессию наружу; гораздо чаще они обращают её против себя. Они терпят, калечат себя, совершают унизительные поступки, потому что не видят другого способа заслужить любовь, прощение или право остаться рядом с кем-то.

Особенно точен в этом отношении Джесси Племонс. Его персонажи могут совершать внезапно жестокие или нелепые действия — например, с размаху ударить босой ногой в стену, — но в этой странности нет произвольной эксцентрики. Лантимос показывает внутреннее напряжение, которому некуда деться. Саморазрушение становится единственным доступным языком чувств.

«Виды доброты» не предлагают готового диагноза обществу и не пытаются вызвать сочувствие привычными средствами. Это три холодные, тщательно выстроенные истории о зависимости, страхе одиночества и скрытом стремлении к наказанию. Картина может раздражать своей нарочитой искусственностью, дистанцией и провокациями, но равнодушно пройти мимо неё трудно. Каждая новелла оставляет после себя не столько ответ, сколько неприятный вопрос: почему человеку порой проще принять чужую жестокость, чем научиться жить без неё?

7 из 10

«Виды доброты» Йоргоса Лантимоса можно прочитать как фильм о невозможности свободы — или, точнее, о том, как легко современный человек принимает зависимость за смысл собственной жизни.

В этом жесте Лантимос неожиданно близок Уильяму Голдингу. В середине XX века автор «Повелителя мух» разрушил оптимистический миф, заложенный в викторианском «Коралловом острове» Р. М. Баллантайна. Там английские мальчики, оказавшись вдали от дома, сохраняли порядок, здравый смысл и джентльменское достоинство. Голдинг ответил на эту фантазию беспощадно: достаточно убрать привычные институты, и цивилизованный человек не раскроет свою природную добродетель, а быстро построит новую систему насилия, страха и подчинения.

Лантимос занимается похожим демонтажем, но его интересует уже не миф о цивилизующем воспитании, а современная вера в освобождающую автономию. Нам привычно думать, что человек становится собой, когда избавляется от чужого контроля: родительского, социального, религиозного, авторского. Однако в мире «Видов доброты» исчезновение власти не приносит героям облегчения. Оно оставляет их в пустоте, где свобода оказывается не правом выбора, а мучительной неспособностью понять, чего вообще хотеть.

Первая новелла, The Death of R.M.F., особенно ясно формулирует эту тему. Её герой существует внутри тщательно прописанного порядка: другой человек определяет, что ему есть, куда ехать, с кем спать, какую работу выполнять и даже какие чувства испытывать. Такое подчинение выглядит чудовищным — до тех пор, пока система не исчезает. Оставшись без того, кто задавал ему сценарий, персонаж не обретает независимость. Напротив, он теряет опору, язык и смысл собственных действий. В этом можно увидеть мрачную инверсию идеи «смерти автора»: устранение фигуры, создающей правила, не освобождает текст жизни, а превращает его в хаос, где никто не способен продолжить повествование.

У Голдинга человек, лишённый цивилизации, воспроизводит варварскую иерархию. У Лантимоса человек без внешней структуры выглядит ещё более беспомощным: он не строит новый мир, а ищет, кому позволить управлять старым. Его герои не столько сопротивляются контролю, сколько страдают без него.

Все три части фильма образуют вариации одной и той же истории. В первой речь идёт о зависимости от создателя и установленного им порядка. Во второй — о страхе перед близким человеком, который внезапно перестаёт соответствовать привычному образу: жена возвращается домой, но муж не может принять мысль, что перед ним та же самая женщина. В третьей — о подчинении духовной общине, обещающей избранность, очищение и чудо, но существующей за счёт унижения и манипуляции.

Власть начальника, власть партнёра, власть секты — у Лантимоса это не отдельные социальные механизмы, а разные формы одной потребности. Его персонажи хотят, чтобы кто-то другой определил для них реальность: подтвердил любовь, назначил вину, объяснил добро, установил границу допустимого. Самостоятельность пугает их сильнее, чем жестокость.

Поэтому название фильма звучит намеренно двусмысленно. Доброта здесь почти никогда не возникает как свободный, спонтанный поступок. Она требует разрешения, инструкции или ритуала. Люди совершают странные, болезненные и унизительные действия не потому, что чувствуют сострадание, а потому, что надеются заслужить признание — начальника, любимого человека, лидера общины или абстрактной высшей силы.

«Виды доброты» — не просто очередная коллекция лантимосовских абсурдных сцен, выстроенных с холодной симметрией и чёрным юмором. Это фильм о моральной несамостоятельности. О мире, в котором человек утратил доверие к собственному чувству добра и потому постоянно ищет внешнего арбитра: того, кто скажет, что любить, кого спасать и ради чего терпеть.